Звонит Палыч: Серега, не в службу, а в дружбу. Моя уехала, мать заболела, а меня в командировку отряжают. Забери Вовика из садика, до послезавтра. Я бы предкам отдал.

Звонит Палыч: – Серега, не в службу, а в дружбу. Моя уехала, – мать заболела, а меня в командировку отряжают. Забери Вовика из садика, до послезавтра. Я бы предкам отдал, да они в отпуск укатили.

Конечно, говорю.

– Спасибо, дружище. Я воспиталке звякну, предупрежу. Группа «Ландыши», запиши.

– Это лишне. Я строю ассоциации: ребенок, значит цветок. Цветок, значит ландыш. Потому что ландыш мой любимый цветок. Элементарно, и никогда ничего не забудешь. Учись!

– Как здорово! – захлопала в ладоши жена Клава. –Я давно хотела взять у кого-нибудь бэбика, примериться, как это. Ведь скоро и нам первенца рожать. А он хорошенький? – спрашивает.

А я пацана видал года два назад.

– Вроде ничего. – отвечаю. – Но ты лучше-ка сваргань ему покушать.

– Сварю суп с буковками. Нынче детям к школе следует знать алфавит.

Отлично, говорю. Я тоже с удовольствием захаваю грамотного хлёбова, если там будет плавать существительное «мясо» и наречие «много».

С этим и поспешил в садик к вечерней раздаче детей.

Массивная калитка на запоре. Микрофон с кнопкой. Жмешь, и из микрофона доносится «Чё надо?»

Странный вопрос, учитывая специализацию заведения на приемке, хранении и выдаче карапузов без накладной.

– Я за ребенком.

Калитка отворилась. На вопрос, где тут «Лютики», охранник махнул в коридор, откуда тянуло традиционным здешним лакомством – тушеной капустой.

За дверью в «Лютики» открылось пестрая картина, у меня зарябило в глазах. На полстены предбанника красовался вернисаж под эгидой «Рисуем жирафа»: творения маленьких импрессионистов, анималистов, и даже... не знаю что за стиль, но один жираф смахивал, пардон, на хуй в болячках.

Под впечатлением, я заглянул в группу и впечатлился еще. Не разобранные дети (три штуки) стояли на коленях, заложив ручки за спину и повесив головы. А четвертый – мальчуган, подходил и стрелял им в затылок из пистолета: – Дыщ! Дыщ!

Казненный очень натурально валился на бок и сучил ножками. Воспитатель не наблюдался (видимо уже отправился в лучший мир).

– Эй, сынок, – говорю, – прекрати пальбу. Где воспитательница?

– В спальне.

Педагог валялась на детской кроватке, закинув ноги на спинку.

– Здравствуйте. – позвал я. И громче: – Здравствуйте!

– А? Здравствуйте.

– Я за Вовиком. Вам его папа звонил.

– По-о-омню. – пропела она, не в силах сдержать зевоту. Вышла из почивальни и подвигает этого, с пистолетом: – Забирайте.

– Привет. Узнаешь меня? – и протягиваю мальчугану руку. – Папа велел тебя забрать. Пойдем?

– Далова. – хлопнул он мою ладонь и пообещал расстрелянным. – Завтла вас повешу.

– Тё за татька? – спросил он, увидав мою ласточку.

– Бумер. – отвечаю с гордостью. – БэЭмВэ.

– А-а, купюлоплиёмник на колесах. Папка говолит: мелин лулит, бумел кулит.

Я несколько опешил. Поехали.

– Где фалш? – спрашивает он.

– Что?

– Фалш.

– Какой фалш?

– Да не фалш, а фалш! – злится мальчонка.

– Не понимаю...

– Дивиди, коза, кнопацки.

Ах вон что! Фарш ему подавай: ништяки, которых в стоковой бричке нет. Я промолчал (зацепил же змеёныш за живое!).

А Палыч-то, в глаза «Бумер это круто», а за глаза значит «Мерседес рулит». А у самого кореец. Ну-ну…

У порога встречала улыбающаяся жена в фартуке. Не успела она рта раскрыть, как Вовик ткнул в неё пальцем: – Плислуга?

У Клавы с гудением опустилась челюсть: – Кто прислуга?..

– Не обращай внимания, дорогая. – говорю, и мальцу эдак строго. – Это моя жена, тетя Клава. Понял?

– Угу.

Обескураженная Клава с удивлением наблюдала за мальчиком. Вовик в темпе обежал нашу свежую уютную двушку, которой мы так гордились и заявил: – Дыла. Вы нищие. Лузелы.

– Кто тебе это сказал? – спрашиваю.

– Папка.

Ах, Палыч, Палыч. Как же можно ошибиться в человеке...

– Не давай ему больше взаймы! – сказала Клава, и у нее задрожал подбородочек. – Он нас презирает. Мы понаехали, а он москвич. – и ушла на кухню.

Вечер был испорчен. Как мог, развлекал мальчишку еще час. Клава с кухни так и не выглянула. Однако, пора было и ужинать.

– Вряд ли он знает хоть одну букву! – неприязненно поджала она губы, ставя пред Вовиком тарелку обучающего супа.

Причмокивая, Вовик принялся жадно поглощать знания. Когда Клава принимала у него пустую тарелку, на бортике тремя махонькими буквами было выложено большое русское слово, причем без присущих малышу ошибок, обусловленных "фефектами" речи...

Тут позвонил Палыч: – Ты почему не забрал ребенка?! Езжай немедля в сад, воспиталка по потолку ходит!

– Проспись! Малыш у меня. Даю трубку.

– На, Вовик, – даю телефон, – поговори с папой.

– Я не Вовик, я Вадик. – заявляет пацан.

Я похолодел как филе минтая в глазури. Быстро выяснилось: вместо «Ландышей», я зашел к «Лютикам», хотя, блядь, это и не мои любимые цветы...

Воспиталка спросонья не разобрала, что мне нужен Вовик и всучила Вадика, за которым тоже должен был заехать приятель его папаши. Такое вот совпадение.

Стало очень неловко перед Палычем.

– Это не наш мальчик! – говорю жене.– Я зацепил не ту личинку.

А тут позвонил и отец подкидыша. Он уже вовсю спешил за чадом.

Вышли мы с потеряшкой на улицу, стоим у подъезда, ждем.

Из-за угла вырулил дорого и безвкусно навороченный Гелик. "Только пулемёта не хватает...", внутренне усмехнулся я комичному людскому тщеславию, а Вадик радостно заорал:

– Папка! Папка!

У меня в животе бабочки так и запорхали, так и запорхали, и дружно ломятся к жопе на выход...

Из Гелика появился здоровенный детина-отец.

– Попрощайся с дядей... – двусмысленно сказал он Вадику.

– Пока. – бросил Вадик.

– До свидания, мой хороший!

Муа, муа бля...

Мужик усадил пацана в машину и вернулся на секундочку. Жестом пригласил в закуток у мусорки, где в двух словах рассказал о вреде киднеппинга для здоровья.

Поднялся я в квартиру, умылся, заклеил ссадины на лице, ощупал ноющие батареи – вроде целы, и поехал за Вовиком.

– Чё за тачка? – спросил Вовик.

– БэЭмВэ.

– А-а. – разочарованно протянул он. – Папка сказал: корейцы рулят, немцы курят.

Ну, Палыч… ©

А. Болдырев.